Лечиться надо - М. Жванецкий

Да нет, лечиться надо, кто же возражает.

На здоровье это, конечно, не влияет, но умственно, или сказать хлестче -
интеллектуально. Диапазон бесед. Например, не надо пить! Почему надо пить я
могу доказать аргументировано и бесконечно. А почему не надо, они мне на
двух жалких анализах.

Господи, да почему надо пить. Да потому, что как пересечешь границу туда, так
вроде и солнце, и туфли чистить не надо. Пересекаешь обратно из цветного в
черно-белый и желание выпить начинается еще над облаками.

Пограничник долго всматривается в мое изображение.

— Это вы?

Что ему ответить? Кто в этом уверен?

Сам пограничник цвета хаки. В моем состоянии это слово говорить нельзя — оно
потянет за собой все, что съел в самолете.

Весь остальной цвет в стране — цвет асфальта. Люди в этом цвете не видны.
Только по крику: <Караул! Убивают!> — узнаешь, где веселится наш человек.
Также и авто. Любые модели становятся цвета испуганной мыши с добавлением
царапин от зубов и костей прохожих. Надписи на бортах делают их похожими
на лифт. Конечно, пить вредно. И сидеть вредно. И стоять вредно.
И смотреть вредно. Наблюдать просто опасно. Нашу жизнь. Шаг влево. Шаг вправо.
Либо диктатура — либо бунт.

Либо бунт — либо диктатура.

Живем мы в этом тире. Живем, конечно, только пьем вредно.

Ибо политически не разобраться, кто за кого. Кто за народ, кто за себя. Те, кто
больше всех кричали <мы за народ>, оказались за себя. А я оказался в больнице на
голубой баланде и сером пюре. Диета № 7. В ней масса достоинств. Перестал
мыть ложку. Перестал ковыряться в зубах. Желудок исчез вместе с болями,
несварениями. Женщины по рейтингу откатились на двадцать первое место и лежат
сразу после новости о возобновлении балета <Корсар>.

На собак смотрю глазами вьетнамца. Пульс и давление определяем без приборов.
Печень и почки видны невооруженным глазом. Когда проступят легкие, обойдемся без
рентгена и его вредных последствий.

Хотя есть и свои трудности. Невозможно собрать анализы, больничный флот на приколе.
Суда возвращаются порожняком. Ларинголог и проктолог если заглянут в больного
одновременно, видят друг друга целиком. Много времени занимает поиск ягодиц
для укола.

Крик сестрицы: <Что вы мне подставляете?!> — и сиплый голос:
<Не-не-не, присмотритесь...>

Чтоб лечь на операцию, больной должен принести с собой все! Что забыл, то забыл.
Значит без наркоза. Также надо привести того, кто ночью будет передавать крик
больного дальше в коридор. Оперируют по-прежнему хорошо, а потом не знают, кто
как выживет. Зависит от организма, который ты привел на операцию. Многие этим
пользуются, с предпраздничным волнением заскакивают в морг, шушукаются с
санитарами, выбирают макияж. Санитары, зная всех, кому назначена операция или
укол, готовят ритуальный зал в зависимости от финансирования.

Страх перед смертью на последнем месте. На первом — страх перед жизнью.
Больные из окон смотрят на прохожих с сочувствием. Местами меняться никто не хочет.
Ухода, конечно, в больнице нет, хотя вход массовый. Из ординаторской вдруг хохот,
пение, запах сирени. Это в декабре получена майская зарплата. Больные с просроченным
действием лекарств держатся вместе, им уже ничего не грозит. Хотя вдруг кто-то
оживляется, спрашивает где туалет. Значит, на кого-то подействовало, то есть
просроченное лекарство встретило такой же организм.

Врачи имеют вид святых. Борются за жизнь параллельно с больными. Лечат без
материалов, без приборов, без средств. Это называется финансирование. Больница
просто место встречи. Кто не видит врача в театре или магазине, идет в больницу и
там видит его. Добыча крови из больных практически невозможна. Пробуют исследовать
слезы, которых в изобилии. Но это скорее дает представление о жизни, чем о болезни.

Жаловаться некому, никто нас не обязан лечить, как и мы никому не обязаны жить.
Но если кто хвастается достижениями отечественной медицины, то мы все и есть
достижение нашей отечественной медицины вместе с нашим президентом. Чтоб он был
наконец здоров.